В 1953 году я приехал в Киев — приехал, можно сказать, в первый раз. До войны я был в Киеве весной 1939 года, но тогда я прожил там всего несколько дней, приехал неподготовленный, кое-чего не увидел по своей вине, из-за своего невежества.

Многого не мог увидеть и услышать, потому что в Киеве тогда, за исключением Андреевской церкви и еще каких-то церквушек на окраине, обители и храмы были закрыты, а большею частью — снесены.
Итак, был июнь 1953 года. «Во едину от суббот» я поехал в Киево-Печерскую Лавру ко всенощной. В этот день я много бегал по городу, приехал в Лавру «еле можаху», в храме производилась уборка, молящихся долго не пускали, я мок под дождем, это меня раздражало, наконец впустили, служба началась с чтения, и я подумал: «Не уйти ли мне? Все равно долго не выстою». Но как загудели, как залились вперекличку правый и левый клиросы, как услышал я эту, по выражению Чайковского, «дикую гармонию», услышал на ее родине, неиспорченную гармонизаторами, в ее первозданном звучании, — ноги мои приросли к месту.
Когда стоишь у истока реки, тебя охватывает какое-то особенное волнение. Пусть дальше берега будут и разнообразнее, и живописнее, но это исток. Вот такое же совсем особенное волнение испытывал я всякий раз, когда слушал в Свято-Успенской Киево-Печерской Лавре ее распев, а там и нельзя было ничего услышать, кроме этого распева, возникшего в XI веке, можно сказать — вместе с самой Лаврой, на основе старогреческого напева, а впоследствии испытавшего на себе влияние, как указывают исследователи, напевов южнославянского и древнекиевского.
Дальше будут и Бортнянский, и Березовский, и Ведель, и Турчанинов, и Кастальский, и Архангельский, и Чайковский, и Рахманинов, и Чесноков, и кого-кого только еще не будет, но это один из истоков русского церковного пения, да и не только церковного. С годами, с веками Киево-Печерский распев разольется во всю ширь Руси великой и доплеснется до наших северных, западных и восточных окраин.
Чем прежде всего поражает слух Киево-Печерский распев? Своим громогласием.
Летом 1955 года я познакомился с иеромонахом Киево- Печерской Лавры о. Иосифом (в миру — Иван Сергеевич Штельмах). Однажды мы с ним уединились для беседы в укромный уголок лаврского внутреннего дворика, и, сидя на бревнышках, этот подвижнической несгибаемости человек, за плечами у которого и медицинский факультет, и светское музыкальное образование, который всю войну 41–45 годов провел на фронте военным врачом, знавший историю Киево-Печерской Лавры во всех ее разветвлениях, постигший и в теории и на практике премудрость православного пения, делился со мной по моей просьбе своим пониманием Киево-Печерского распева.
Причину его «громогласия» о. Иосиф усматривал в характере украинского народа, выросшего среди степной и речной шири, народа пылкого и боевого. В качестве примера он указал мне на отзвуки запорожских воинственных напевов в Киево-Печерском догматике «В Чермнем мори». Вполне принимая толкование о. Иосифа, я все же позволю себе добавить, что громогласие вырастало еще, вероятно, и из простодушного убеждения наших предков: чем громче, тем Богу слышнее, тем до Него доходчивее.
Вслушиваешься, вслушиваешься в «дикую гармонию», которую такой ценитель, как Чайковский, предпочитал пению в других киевских храмах и монастырях, хотя и отдавал ему должное, — и тебя изумляет уже не только громогласие, но и повторы, подхваты:
«Исповедуйтеся Господеви, яко благ, исповедуйтеся Господеви, яко благ, исповедуйтеся Господеви, яко благ, яко в век милость Его» («Хвалите имя Господне…»). «Пробави милость Твою ведущим Тя, ведущим Тя, пробави милость Твою ведущим Тя» («Великое славословие»).
Повторы и подхваты о. Иосиф объяснял настойчивостью в славословии и молитвословии (его буквальное выражение). Ради этого люди оставляли мир со всей круговертью его тщеты, со всей призрачной радужностью его мечтаний, со всей его необозримой и разноликой прелестью, этому посвящали всю свою жизнь — куда им было торопиться?
Слух постепенно привыкает и к громогласию, и к повторам, и тогда начинаешь различать характер басовой и теноровой партии в гармонии Киево- Печерского распева, основой которого, кстати говоря, является второй тенор.
Я спросил о. Иосифа, можно ли сказать, что басы «славословят», а тенора «молитвословят»?
— Можно, — согласился о. Иосиф и добавил: — А еще в нашем лаврском обиходе есть такое выражение: «Басы за землю держатся, а тенора в небеса уносятся».
В беседе со мной о. Иосиф раскрыл полное соответствие Киево-Печерского распева мыслям и чувствам, выраженным в словах песнопений.
Поют предначинательный псалом (103):
««Господи Боже мой, возвеличился еси зело».
«Во исповедание и в велелепоту облеклся еси».
«На горах станут воды.
Дивна дела Твоя, Господи! Посреде гор пройдут воды.
Дивна дела Твоя, Господи!
Вся премудростию сотворил еси. Слава Ти, Господи, сотворившему вся!»»
Когда слышишь эти «широкие разводы в мелодиях», как выразился Гайдай, характеризуя в письме ко мне Киево-Печерский распев, кажется, будто это невдалеке, под горой, выйдя из берегов, ширится, ширится Днепр по весне, в половодье.
Предначинательный псалом посвящен сотворению мира, — поясняет мне о. Иосиф. — Человек дивится тому, как прекрасен сотворенный Богом мир. Вот откуда этот подъем, эта радостная мощь.
Но почему же вслед за хвалой во славу оплавившегося из хаоса мира и во славу его Создателя такою скорбью звучит великая ектенья? Ведь тем минорным ключом, в котором ваш дьякон заканчивает каждое ее прошение, мы, северяне, воспользовались для ектений панихидных:
«…И о еже проститися ему всякому прегрешению, вольному же
и невольному…… …идеже праведнии упокояются……
…у Христа, Безсмертного Царя и Бога нашего, просим……»
— Да, но за сотворением мира вскорости последовало грехопадение, — вот откуда минор великой ектеньи, — прокомментировал о. Иосиф.
— Но почему же такого духовного веселья исполнен частый перезвон колоколов, который слышится затем в «Блажен муж…»? Почему такое хвалебное жизнеутверждение в этих нескончаемых «аллилуйя»?
— А потому, что Спаситель все же придет, только ты, муж, будь праведен, а путь нечестивых — погибнет.
На общем фоне замедленности резко выделяются в полиелее своим «трезвонным» ритмом воскресные тропари, и в этой «ликовствующей», хотя и с оттенком недоверчивой грусти, стремительности отражается радость жен-мироносиц, узнавших о том, что Христос воскрес…
Одну из субботних всенощных летом 1955 года я стоял в Лавре вместе с профессором Борисом Ивановичем Пуришевым, для которого древнерусское зодчество и живопись — это была раскрытая, увлекательная, вдохновенная книга: каждая линия летит, поет, каждая краска живет и дышит, каждый завиток орнамента исполнен высокого значения.
В этот вечер Борис Иванович впервые слышал Киево-Печерский распев «сплошняком», без всякой прослойки и разбивки, с какими он исполняется в других монастырях и церквах. Всенощная в Лавре длилась долго — пять часов. Во время богослужения мы несколько раз спускались в лаврский сад, выходили за калитку и, посиживая опять-таки на бревнышках и глядя на мелеющий Днепр и на просторное Заднепровье, откуда тянул теплый душистый ветер, делились только что перечувствованным.
Особенно ошеломлен был Борис Иванович «Великим славословием», которое монахи, сняв клобуки, пели на середине храма. Кончается оно протяжным, могучим «Святым Боже».
Когда мы поднимались к трамвайной остановке, Борис Иванович сказал:
— Теперь мне ясно, что после такой молитвы, полной несокрушимой веры в то, что «Святый безсмертный» «помилует» их, монахам не страшно было расходиться на ночь по своим пещерам.
Еще мы говорили о том, как хорошо, что существует теперь такой заповедник древнерусского пения. Душе древнелюбца Пуришева особенно дорого было то, что это напев — подумать только! — XI века. Я высказал ту простую мысль, что не к чему было этот заповедник в начале революции прихлопывать; никакой опасности для государства он не представляет, а как это важно, как это нужно всем любящим музыку — побывать у истоков русской музыкальной культуры!
— Конечно, — подхватил Борис Иванович, — и только одни дураки этого не понимают… Да! — наставительной скороговоркой добавил он.
В 1923 году Пастернак жаловался, что «ум черствеет в царстве дурака»… С 1957 по 1964 год хрущевское «царство дурака» ширилось, приумножалось, богатело и процветало. По очень верному наблюдению Мережковского, в революционные эпохи выдвигаются люди, отличающиеся особенной глупостью, «когда прибавляется к их личной дури — общая» (Наполеон. Белград, 1929. Т. 2. С. 37).
В 1961 году глупцам киевским по указке глупцов московских понадобилось снова упразднить Киево-Печерскую Лавру. Русских людей снова лишили возможности помолиться в пещерах у гробниц своих великих предков — первого русского историка Нестора, первого русского живописца Алипия, одного из первых русских врачей Агапита и услышать неискаженную, неисправленную, дикую, но прекрасную, дикую, но единственную в целом мире гармонию Киево-Печерского распева.
И все же о. Иосиф, после вторичного закрытия Лавры приезжавший ко мне в Москву погостить, говорил:
— Конечно, прискорбно мне и другим, что Лавру закрыли, но это закрытие недолговечное — она непременно откроется вновь, вот увидите.
Пророчество о. Иосифа сбылось.
Ялта 1963 — Москва 1989
Николай Любимов,
из книги воспоминаний «Неувядаемый цвет»
 

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика