Борис Викторович Раушенбах родился 18 января 1915 г. в Петрограде. Его предок, Карл Фридрих Раушенбах (фамилия в переводе на русский означает «журчащий ручей») в 1766 г., по приглашению российской императрицы, переселился на земли Поволжья, о чем у его потомка бережно хранится соответствующий документ.

«Я знал, что буду работать в авиации»
Мать Раушенбаха, Леонтина Фридриховна, урожденная Галлик, происходила из прибалтийских немцев. В Эстонии она получила общепринятое по тем временам для девушек образование: владела, кроме русского, немецким, французским и эстонским языками, играла на фортепиано. Затем, как и многие ее сверстницы, перебралась в Россию и устроилась бонной в состоятельную семью.
Отец, Виктор Яковлевич (деда по отцовской линии звали Якоб, значит, на русский лад — Яков; мать тоже со временем стала не Фридриховной, а Федоровной), родом был из Саратовской губернии.
Отец зарабатывал деньги на фабрике «Скороход», мать хозяйничала дома, растила Бориса-Ивара и его младшую сестру Карин-Елену.
Школу Борис окончил слишком рано (поступил туда в возрасте семи лет и сразу во второй класс — таков был уровень его знаний), и для института ему, во‑первых, не хватало возраста, во‑вторых, туда принимали только с рабочим стажем, желательно пятилетним. И мальчик пошел работать на Ленинградский авиационный завод № 23, расположенный тогда на Черной речке, недалеко от места дуэли Пушкина.
«О том, что я, когда вырасту, буду работать в авиации, я знал лет с восьми. Это была не мода, а серьезное решение, принятое в какой‑то мере благодаря моему приятелю Борису Иванову, крестнику моего отца. Однажды он показал мне в журнале “Нива” снимок английских кораблей, сделанный с английского самолета. Снимали с небольшой высоты, поэтому крупные корабли были хорошо видны. “Смотри‑ка, — сказал мне Борис, — сфотографировано с самолета, а смотреть не страшно”. Меня это так поразило, что зацепилось на всю жизнь — только летать, только летать!
Единственное, что я все‑таки сообразил, что просто летать неинтересно, а интересно строить самолеты. Так я пришел в авиацию. Совершенно случайно, в общем‑то. Но это первая любовь, самая горячая и вечная».
На заводе столяр-сборщик Раушенбах проработал около года; самолеты тогда были деревянные и обтягивались тканью, инструменты были соответствующие — молоток, гвозди, отвертка, сверло, дрель. И руки. С серийного, довольно скучного производства «столяру-сборщику» удалось перейти на сборку опытных самолетов, где каждый день происходило что‑то новое и проводились испытания на аэродроме.
Встреча с Королевым
В 1932 г. Раушенбах досрочно поступает в военизированное учебное заведение — Ленинградский институт инженеров гражданского воздушного флота, с азартом учится, увлекается планеризмом.
Традиционным местом для испытания планеров был Коктебель, где есть подходящие холмы, с которых можно планировать; туда съезжались и конструкторы, и летчики, и планеристы, «и целый месяц длился этот радостный цирк».
Именно там, на коктебельских холмах, впервые встретились Борис Раушенбах и Сергей Королев, увлеченные одним делом — планеризмом. Только много позже случайное знакомство станет сотрудничеством на долгие годы в ракетной и космической технике.
«Года за полтора до окончания института я понял, что в Ленинграде мне оставаться бессмысленно, там … меня обязательно бы посадили, потому что меня там все знали, в тридцать седьмом многих сажали, почему бы и меня, немца, не посадить? — пишет в своей книге воспоминаний ученый. — А в Москве на меня некому было писать доносы, потому что я только что туда приехал, в начале тридцать седьмого года. Растворился и исчез. Высшие силы позаботились обо мне и отправили в Москву, чтобы меня в тот раз не схватили с моей национальностью, с моей выразительной фамилией: немец, да еще проник в авиационную промышленность!»
Борис Викторович попадает в Ховринский институт № 3, РНИИ, как его еще называли, в весьма немногочисленный отдел Королева, занимавшийся тогда крылатыми ракетами. Королев быстро понял, ч
то новый сотрудник, умеющий точно разобраться в капризах техники, нужен в отделе как ведущий конструктор.
Работа в эвакуации
Близилась война. Осенью 1941 г. институт № 3 был эвакуирован в Свердловск. С ноября 1941‑го до марта 1942‑го Борис Викторович в полную силу трудился на своем номерном предприятии, под которое был выделен один из корпусов Уральского индустриального института.
В 1942 г., еще работая в эвакуированном РНИИ, Борис Викторович занимался расчетами самонаводящегося зенитного снаряда. Его арестовали, когда он уже выполнил две трети работы и знал, в каком направлении двигаться дальше. В пересыльном пункте и в лагере Раушенбах на обрывках бумаги продолжал расчеты. Решил задачу недели через две после прибытия в лагерь и послал на свою бывшую фирму: ведь коллеги ждут! Ему было неудобно, что он обещал сделать работу и не окончил ее. Посылая, не думал, что из этого что‑то получится, но на его расчеты обратил внимание один технический генерал, Виктор Федорович Болховитинов, и договорился с НКВД об использовании заключенного в качестве некой «расчетной силы». И НКВД «сдало» будущего академика «в аренду».
«Я вообще странный человек со странной судьбой, такое впечатление, что обо мне кто‑то явно печется», — говорил Раушенбах.
Сергей Павлович Королев, прошедший Бутырки, Новочеркасскую пересылку, колымский прииск Мальдяк, «шарашку» Туполева, авиазаводы в Омске и Казани, полигон Капустин Яр и космодром Байконур, уже запустил три первых в истории искусственных спутника Земли. Когда Раушенбах приехал в Подлипки, Королев встретил его так, как будто они не расставались. Он сразу заговорил о деле: нужна система, которая позволила бы космическому объекту сохранять строго определенное положение относительно Земли и других небесных тел. Раушенбах взялся решить эту задачу.
«Увидеть обратную сторону Луны…»
1955–1959 гг. были, пожалуй, самыми новаторскими для Раушенбаха на том этапе развития ракетной техники и космонавтики. Ведь ориентацией космических аппаратов и движением их в мире, лишенном тяжести, никто никогда не занимался.
«Хотя в некотором смысле это была уникальная работа. Мы опередили американцев, в 1960 году получили Ленинскую премию. Астрономы еще в XIX веке мечтали увидеть обратную сторону Луны, но утверждали, что ее никто не увидит. Мы увидели ее первыми».
После смерти С. П. Королева Раушенбах ушел из фирмы и стал только преподавать. «Я начал заниматься искусством, еще продолжая активно работать в области ракетной техники. Но вот что забавно: все, чем я начал заниматься в искусстве, было связано с космосом. Первоначальный толчок был дан размышлениями о стыковке космических аппаратов с помощью ручного управления. В конструкции наших космических аппаратов космонавт может видеть происходящее перед ним только на специальном экране. И я задался вопросом: насколько правильно изображение на экране передает действительную обстановку (можно ли по нему управлять?)? Это привело меня к теории перспективы, а потом к искусству».
От изучения пространства иконы к религии
Первый труд Б. В. Раушенбаха — «Пространственные построения в древнерусской живописи» — вышел в свет в 1975 г., второй, включающий уже примеры из мировой живописи, — в 1980‑м. Строгий математический анализ выявил, что никогда не существовала и не могла быть разработана научная система перспективы, адекватно передающая геометрические характеристики изображаемого пространства на плоскости картины без каких‑либо условностей и искажений. Это получило окончательное математическое обоснование в третьей книге — «Системы перспективы в изобразительном искусстве. Общая теория перспективы» (1986 г.), где дана общая теория проблемы. Четвертая, «Геометрия картины и зрительное восприятие», вышла в 1994 г. Что видит наш глаз, и что видит наш мозг? Раушенбах пришел к выводу, что это не одно и то же. Вывод в свою очередь потребовал математического описания работы мозга, которое было дополнено психологическими доказательствами. Изучая законы зрительного восприятия, академик Раушенбах приходит к выводу, что законы эти различны применительно
к интерьеру и к пейзажу; и настоящий мастер, сам того не ведая, обязательно внесет в картину элементы, противоречащие собственному зрительному восприятию.
«Для восприятия художественного произведения необходимо обладать известным талантом, которым обладают художники и люди, тонко чувствующие искусство. Этот талант внелогического характера, логикой тут ничего не возьмешь».
«Тягу к религии я почувствовал на определенном этапе своей жизни. Почему возникло это чувство, рассказ отдельный, считаю, что о религии я еще ничего не написал, не исключено, что ей будет посвящена моя следующая книга. Но иконописью, иконопочитанием я занялся уже на излете моей работы в фирме Королева, и новое развитие “вбок” косвенно, не впрямую, может быть, и связано с моей основной профессией. Повлияло и мое детство, когда меня водили в церковь, приобщали святых таин, а детские впечатления — это не такая вещь, которая забывается и исчезает бесследно. Во все времена моей жизни мне была весьма неприятна антирелигиозная пропаганда, я всегда считал ее чушью и болел за религию».
Доказать триединство Бога
«В богословии меня интересует логическая сторона, и мне удалось доказать одно положение, которое до сих пор не было известно. Понятие Троицы всегда считалось алогичным — три Бога составляют одного Бога, как это может быть одновременно: три и один? Когда мы говорим о святости Троицы, нам не с чем из повседневной жизни ее сравнивать, святость свойственна лишь божественному. Но когда речь заходит о триединости, то человеческий ум невольно ищет аналогии в повседневной жизни, хочет увязать это понятие с формальной логикой. Я сказал себе: будем искать в математике объект, обладающий всеми логическими свойствами Троицы, и если такой объект обнаружится, то тем самым будет доказана возможность логической непротиворечивости структуры Троицы и в том случае, когда каждое Лицо является Богом. И четко сформулировав логические свойства Троицы, сгруппировав их и уточнив, я вышел на математический объект, полностью соответствующий перечисленным свойствам, — это самый обычный вектор с его тремя ортогональными составляющими.
Остается лишь поражаться, что отцы Церкви сумели сформулировать совокупность свойств Троицы, не имея возможности опираться на математику. Они совершенно справедливо называли любые отклонения от этой совокупности ересями, как бы ощущая внутренним зрением их разрушительную пагубность. Лишь теперь становится понятным величие отцов Церкви и в смысле интуитивного создания безупречной логики триединости. Сегодня совершенно разумна формулировка догмата о Троице, которая точно следует Символу Веры: “Лица Троицы составляют единое Божество, в котором каждое Лицо в свою очередь является Богом”».

Подготовила Елена Головина.
В статье использованы отрывки
из книги воспоминаний
Б. В. Раушенбаха «Постскриптум»
 

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика